... Репейник там растет, где было место крина. О боже, если бы была Екатерина Всевидица! Так ты где б делся, толк судей, Гонящих без вины законами людей? Законы для того ль, чтоб правда процветала Или чтоб ложь когда святою ложью стала? Утопли правости в умедленном ответе. Такая истина бывала ли на свете? Кричат: «Закон! закон!» Но исправляется каким порядком он? Одна хранится форма Подьячим для прокорма, И приключается невинным людям стон. Я прав по совести, и винен я по делу, Внимать так льзя ль улику замерзелу? Такую злу мечту, такой несвязный сон? Закон тот празен, Который с совестью и с истиною равен. По окончании суда Похвален ли судья, коль скажет он тогда: «Я знаю, что ты прав, и вижу это ясно, Что мною обвинен и гибнешь ты напрасно, Но мной учинено то, форму сохраня, Так ты не обвиняй закона, ни меня!» Бывает ли кисель в хорошей форме гнусен? Кисель не формой вкусен. Я зрю, невозвратим уже златой к нам век. О небо! На сие ль созижден человек, Дабы во всякую минуту он крушился И чтоб терпения и памяти лишился, Повсюду испуская стон, И места б не имел убежищем к отраде? Покоя нет нигде, ни в поле, ни во граде. Взошло невежество на самый Геликон И полномочие и тамо изливает. Храм мудрых муз оно безумством покрывает. Благополучен там несмысленный творец, Языка своего и разума борец, За иппокренскую болотну пьющий воду, Не чтущий никакой разумной книги сроду. Пиитов сих ума ничто не помутит, Безмозгла саранча без разума летит. Такой пиит не мыслит, Лишь только слоги числит. Когда погибла мысль, другую он возьмет. Ведь разума и в сей, как во погибшей, нет, И всё ему равно прелестно; Колико б ни была мысль она ни плоха, Всё гадина равна: вошь, клоп или блоха. Кто, кроме таковых, стихов вовек не видел, Возможно ли, чтоб он стихов не ненавидел? И не сказал ли б он: «Словами нас дарят, Какими никогда нигде не говорят!»...
|