Она может заставить глаза делать две разные вещи один вращается по часовой стрелке а другой против или может вывалить ..
. - Не замай, дядя Антон, - откликался парнишка, - небось не снесет! Дядя Антон, успокоенный каждый..
. А умнее этой птицы нет на свете. Гусь знает хозяев по походке. Например, возвращаешься домой среди ночи. Идешь по улице, отворяешь калитку, проходишь по двору - гуси молчат, точно их нет...
Если встать под сенью бостонского Стейт-хауса, спиной к особняку Джона
Хэнкока, очутишься на небольшой улочке Хэнкок-авеню, которая тянется,
вернее, тянулась от Бикон-стрит, окаймляющей участок, где находится
Стейт-хаус, к Маунт-Вернон-стрит, что на вершине Бикон-хилл. На этой
улочке в третьем доме вниз от Маунт-Вернон-плейс 16 февраля 1838 года
родился мальчик, которого несколькими днями позже окрестил его собственный
дядя, священник Первой церкви - этой цитадели бостонского унитаризма, -
дав имя Генри Брукс Адамс.
Родись этот мальчик под сенью Иерусалимского храма, где
дядя-первосвященник, совершив обрезание, нарек бы его Израилем Коганом,
судьба вряд ли наложила бы на него более четкое тавро и убрала с его пути
больше преград в скачках на призовые места, уготованных грядущим веком.
Однако и рядовой путешественник по жизни, не вступающий на ее ристалища,
тоже не прочь получить, так сказать, проездной билет, гарантирующий
безопасность, предоставляемую давно обкатанными средствами передвижения.
Пользоваться подобными гарантиями порою скучно, зато удобно, и тот, кому
они нужны, ощущает необходимость в них беспрестанно. Гарантии, которыми
располагал Генри Б.Адамс, ста годами ранее обеспечили бы успех в жизни
любому молодому человеку, и, хотя в 1838 году их ценность по сравнению с
1738 годом несколько снизилась, сам факт, что начало этой карьеры
двадцатого века было связано с созвездием имен и названий, уводивших во
времена колоний, в допотопные времена - Первая церковь, бостонский
Стейт-хаус, Бикон-хилл, Джон Хэнкок и Джон Адамс, Маунт-Вернон-стрит и
Куинси, сгрудившихся у колыбели с десятью фунтами слепой младенческой
плоти, - был настолько необычным, что даже много лет спустя, когда
младенец вырос и уже знал, чем все разрешилось, это удивительное стечение
обстоятельств дало ему предмет для весьма любопытных размышлений. Что
могло выйти из ребенка, который с детства впитывал дух семнадцатого и
восемнадцатого веков, но, обретя сознание, оказался перед необходимостью
вести игру картами двадцатого? А если бы спросили его заранее - захотел бы
он вести ее теми картами, какие послала ему судьба, догадываясь, что
примет участие в игре, в которой ни он, ни кто другой не знает и не знал
от века ни правил, ни степени риска, ни ставок? Его не спросили, и он ни
за что не отвечал. Но даже посвяти его родители в свои намерения, он,
несомненно, попросил бы их ничего не менять. Он был бы потрясен тем, как
ему повезло. Вряд ли существовало еще хоть одно дитя из родившихся в том
же, 1838 году, которому сдали больше козырей. А была ли жизнь честной
игрой, где господствовал случай, или же в ход шли крапленые и
подтасованные карты, он все равно не мог отказаться играть: ведь на руках
у него были одни козыри.
... На волнах катаются только малыши, но ты доходишь до крайности. Вместо того, чтобы прыгать возле рифа, лучше бы наловил побольше рыбы. Дэниел пристально посмотрел на старого друга и, немного помолчав, произнес: -- Майкл, да ты посмотри вокруг! Наш мир это стая дельфинов, которые ловят рыбу от зари до зари, день за днем. Только и делают, что охотятся. У них просто не остается времени исполнять свои мечты. Они живут, чтобы есть, а не едят, чтобы жить. Голос Дэниела дрогнул, и он заговорил о прошлом: -- Я вспоминаю прежнего, юного и сильного Майкла, который часами любовался волнами и мечтал, мысленно оседлав самый высокий и мощный вал. А сейчас я вижу перед собой трусливого дельфина, не думающего ни о чем, кроме рыбы, потому что он боится своих собственных мечтаний. Но что может быть важнее исполнения мечты, какой бы она ни была? Дэниел снова посмотрел на друга и закончил: -- Майкл, в жизни должна быть мечта, а страх не может стать ей помехой. Майкл смутился, ведь он понимал, что Дэниел прав. Однако мысль о жизни сотканной из мечтаний, была ему совершенно чужда. Он был уже не малыш, и мечты его давно сменились обязанностями. Разве не поэтому он тратил все время на рыбную ловлю? Кроме того, что подумают другие дельфины, если увидят, что он тоже катается на волнах? Времена, когда он прыгал в прибое, были для него неразрывно связаны с детством, которое ушло в прошлое. Порой он подумывал, не прокатиться ли разок, но охота затягивалась на целый день и отнимала все силы, так что Майкл постоянно находил уважительные причины отказаться от развлечения. Он взглянул на Дэниела и заговорил, надеясь, что голос его звучит достаточно убедительно: -- Дэниел, в один прекрасный день ты наконец-то повзрослеешь и начнешь смотреть на жизнь так же, как и остальные члены стаи. Поверь мне. С этими словами Майкл развернулся и исчез. Дэниел был очень расстоен...
